Кондитерская на Невском

Мы же собрались как друзья...

Первым, как и положено, пришёл Пушкин. Он сел у окна, заказал шампанского и через минуту уже знал, как зовут официантку, откуда она родом и почему у неё такие грустные глаза.

Вторым явился Гоголь, на ходу снимая шинель. Не успев сесть, он понюхал воздух, поморщился и ушёл на кухню. Оттуда донёсся звон кастрюль и его голос:

– Кто же так варит макароны, голубчик! В Риме за такое от церкви отлучают!

Лермонтов вошёл молча, сел в угол, подальше от всех, и стал разглядывать собравшихся так, словно выбирал, кого первым вызвать на дуэль.

Толстой пришёл босиком. По Невскому. В январе.

– Овсянки, – сказал он официантке. – На воде. И без соли. Соль – это излишество.

Официантка робко ответила, что у них кондитерская и овсянки не бывает. Толстой молча посмотрел на неё, и через минуту из кухни донёсся голос Гоголя:

– Овсянку? Ему? Без соли? Да это же грех!

Но всё же он её сварил.

Но всё же он её сварил.

Потом Толстой посмотрел на бокал Пушкина и вздохнул так, что пузырьки в шампанском притихли.

Достоевский появился бледный, с горящими глазами. Заказал чёрного как дёготь чаю, закурил и первым делом спросил, нет ли поблизости рулетки.

– Это кондитерская, Фёдор Михайлович, – мягко сказал Пушкин.

– Жаль, – ответил Достоевский. – А ведь я сегодня чувствовал, что выиграю.

Чехов вошёл тихо, со всеми поздоровался, попросил бокал красного и сел так, чтобы видеть всех сразу. По его лицу было понятно, что про каждого он уже кое-что понял.

Следом пришёл Салтыков-Щедрин, хмурый, как губернская канцелярия в понедельник. Он принёс с собой банку с живым пескарём, поставил её на стол и долго смотрел на него с сочувствием. Потом достал записную книжку и весь вечер что-то в неё писал. Всякий раз, когда он поднимал глаза, кто-нибудь за столом начинал нервничать.

Всякий раз, когда он поднимал глаза, кто-нибудь за столом начинал нервничать.

Последним пришёл Тургенев, в охотничьих сапогах, с ягдташем, из которого торчали вальдшнепы.

– Господа, это к столу! Сам подстрелил утром!

– Убийца, – сказал Толстой, не поднимая глаз от овсянки.

– Лев Николаевич, Вы же сами охотились!

– Охотился. И раскаялся. А Вы не раскаялись. В этом вся разница между нами, Иван Сергеевич.

– Господа, господа, – заторопился Тургенев, – давайте не будем ссориться. Мы же собрались как друзья...

– Мы с Вами однажды уже собирались как друзья, – напомнил Толстой. – У Фета.

– Помню, – сказал Тургенев и на всякий случай пересел подальше.

Достоевский, наблюдавший эту сцену, вдруг оживился:

– Иван Сергеевич, раз уж Вы здесь... Тот должок, пятьдесят талеров, помните, в Висбадене...

– Помню, Фёдор Михайлович. Очень хорошо помню.

– Так вот, не одолжите ли ещё пятьдесят? До понедельника. У меня верная система.

Тургенев посмотрел на него с тоской. Он уже прочитал «Бесов» и узнал себя в Кармазинове.

Тут из кухни вернулся раскрасневшийся и счастливый Гоголь с огромной миской макарон.

– Александр Сергеевич, – сказал он, садясь рядом с Пушкиным и заглядывая ему в глаза, – а я ведь новенькое написал. Прочесть?

– Опять мой сюжет? – спросил Пушкин.

Гоголь покраснел ещё сильнее.

– Я, Александр Сергеевич, только чуть-чуть... «Ревизора» и «Мёртвые души»... Вы же сами говорили, что Вам не жалко...

– Говорил, – вздохнул Пушкин и обернулся ко всем. – С этим малороссом надо быть осторожнее. Обирает меня так, что и кричать нельзя.

Все засмеялись. Кроме Лермонтова, который вообще не смеялся, и Толстого, который считал смех над ближним грехом.

И тут встал Достоевский. В руке у него дрожал стакан с чаем.

– Господа! Я должен сказать. Пушкин! Пушкин – это наше всё! Пушкин – это пророчество! Это всемирная отзывчивость! В нём одном вся русская душа, и вся европейская, и вообще вся! Мы все... мы все перед ним...

Он говорил двадцать минут. Тургенев смотрел в тарелку. Гоголь перестал жевать. Чехов посмотрел на часы. Официантка заплакала.

Когда Достоевский наконец сел, наступила тишина, и Пушкин тихо сказал:

– Ай да Достоевский!

Он говорил двадцать минут.

Из угла раздался голос Лермонтова:

– Я, между прочим, тоже про Вас стихи написал, Александр Сергеевич. Про то, как Вы погибли.

– Читал, – сказал Пушкин. – Мрачновато, Михаил Юрьевич. Я ведь ещё здесь сижу.

– Это пока, – ответил Лермонтов и отвернулся к окну.

Толстой отложил ложку.

– Хвалить – дело нехитрое. А я скажу правду. Вы все пишете плохо. И я пишу плохо. «Войну и мир» я перечитал: многословная дребедень. Больше никогда такого писать не стану.

– Лев Николаевич, да ведь это великая книга! – ахнул Тургенев.

– Вас не спрашивали, Иван Сергеевич.

Потом Толстой повернулся к Чехову и посмотрел на него ласково, как смотрят на любимого внука.

– А Вас, Антон Павлович, я люблю. Вы знаете, я терпеть не могу Шекспира. Он писал плохо. Но Ваши пьесы ещё хуже.

Все замерли. Чехов сделал глоток вина.

– Зато короче, Лев Николаевич.

Больше на эту тему никто ничего не сказал. Сказать было нечего.

Потом Чехов, как врач, не удержался и прошёлся по всем.

– Вам, Николай Васильевич, меньше макарон и меньше каяться. Одно, кстати, от другого.

– Вам, Лев Николаевич, не ходить босиком по Невскому в январе.

– Вам, Фёдор Михайлович, спать по ночам, а не дописывать роман к сроку. И держаться подальше от Висбадена.

– Вам, Иван Сергеевич, ничего. Вы здоровы. Только не садитесь рядом с Толстым.

– А Вам, Михаил Юрьевич, не дразнить отставных майоров.

Лермонтов усмехнулся:

– С чего бы это?

Чехов не ответил. Он посмотрел на Пушкина, потом за окно, где уже темнело, и сказал совсем тихо:

– А Вам, Александр Сергеевич, сегодня лучше не выходить из кондитерской.

Пушкин засмеялся и налил ему шампанского.

Когда за окнами совсем стемнело, официантка, всё ещё заплаканная после речи Достоевского, положила на стол счёт.

Достоевский похлопал себя по карманам и развёл руками: всё проиграно, ещё вчера.

Толстой сказал, что отказался от собственности и денег при себе не держит из принципа.

Гоголь схватил счёт, посмотрел на сумму, побледнел и потянулся к свече. Счёт у него отняли.

Тургенев сказал, что уже давал в долг, и хватит. И посмотрел на Достоевского.

Лермонтов заявил, что платить за такую компанию оскорбительно, и вызвал официантку на дуэль. Его успокоили.

Салтыков-Щедрин, не отрываясь от записной книжки, предложил записать счёт на город Глупов: казна там бездонная, и никто ничего не считает. Официантка такого города не знала. Салтыков-Щедрин посмотрел на неё с тем же сочувствием, что и на пескаря, и что-то записал.

Чехов промолчал. Под его бокалом с самого начала вечера лежали деньги за вино. Без сдачи.

Официантка ждала.

– Так кто платить будет?

И все медленно повернулись к Пушкину.

Так кто платить будет?