Секретарша Бога

«Любая кухарка может управлять государством».

Приписывается В. И. Ленину

Рабочий день в Высшей инстанции начинался, как в любом приличном учреждении, с кофе и дурных новостей. Кофе секретарша варила сама, в медной джезве, потому что кофемашину Он когда-то назвал «слишком торопливой для вечности». Дурные новости лежали в красной папке.

Штатное расписание числило её секретарём-референтом без категории. Имя у неё, конечно, было, но Он ни разу не спросил, а сама она не напоминала. Он звал её «голубушка» и, кажется, полагал, что это и есть имя.

Рабочий день начинается с кофе, дурных новостей и грозы, которая пока ещё не Его.

«Доброе утро, Шеф», - сказала она таким ровным голосом, каким объявляют отправление поездов. «Вера по всему миру падает, энтропия растёт, жалоб за ночь поступило столько, что принтер взял отгул».

Он читал сводку стоя, потом сидя, потом снова стоя. Он был огромен и вспыльчив, как всякий творец, а вдохновение не оставляло Его ни на минуту, и это было самым трудным в Его характере.

Наконец Он сказал: «Они меня разочаровали. Я вложил в них душу. Буквально, по одной на каждого. Не понимаю, куда они их девают».

Он прошёлся по кабинету, и под потолком собралась гроза. Он объявил: «Огненный дождь. Нет. Всадники. Четыре, на разных конях, с оркестром. Нет, сначала небеса. Пусть разверзнутся, чтобы все увидели, кто здесь главный. Подготовь, голубушка».

Она записала в блокноте: «Небеса, разверзнуть». Почерк у неё был такой, что по нему можно было вводить законы.

«Разумеется, Шеф. Ваш гнев совершенно оправдан. Позвольте заметить одну мелочь, чтобы потом не переделывать».

Переделывать Он не любил. После шести рабочих дней и одного выходного это слово вызывало у Него изжогу.

«Огонь с небес, при всём уважении, очень в лоб. Так действуют местные божества, которые сидят на вершинах гор и мечут громы и молнии, чтобы привлечь чьё-нибудь внимание. Тарелки бьют, когда не хватает слов. А у Вас слова есть, Вам их хватило на целую Вселенную». Она сделала паузу ровно такой длины, чтобы Он успел проникнуться. «Настоящее величие, по моим скромным наблюдениям, это когда можешь, а не делаешь».

Он повторил медленно: «Можешь, а не делаешь. Это… глубоко».

«Я бы не посмела советовать». Она поправила на столе пресс-папье, чтобы оно лежало ровно.

Это был не первый случай. Утконоса Он слепил в пятницу вечером из обрезков, оставшихся от других зверей, когда кончились и идеи, и материалы, а она вместо того, чтобы расстроить Его, назвала это авангардным подходом и в тот же день оформила патент. Потоп вообще вышел случайно: Он опрокинул кружку божественного кофе на макет Месопотамии и схватился за голову, а она протянула салфетку и прошептала: «Гениальный план очищения мира, Шеф. Как тонко Вы всё рассчитали». С тех пор она знала: Его гнев не гасят, Его гнев перенаправляют в другое русло. Чтобы продуктивнее было.

«Если позволите мысль, Шеф. Это только черновик, Вы наверняка скажете лучше. Если Вы не вмешиваетесь, это не бессилие. Это дар. Вы даёте им право решать самим. Назовём это, скажем, свободой воли».

Он замолчал. Стало слышно, как в соседней галактике остывает звезда.

«А ошибки мироздания можно называть неисповедимостью путей, и несчастья тоже - испытаниями, которые посылаются для роста. Тогда никто не станет жаловаться: жаловаться на испытание неприлично».

Он сказал: «Знаешь, что я сейчас понял? Мне давно хотелось не вмешиваться. Просто я не знал, как это назвать».

«Вы всегда это знали, Шеф. Я только записывала».

Он продиктовал ей концепцию целиком, взволнованно, расхаживая и размахивая руками, и к концу диктовки уже не помнил, что слово «свобода» первым произнёс не Он. Она тихо поправила падеж и подала на подпись.

С десяти до двенадцати шёл приём молитв. Огромный монитор мигал входящими, как светомузыка. Спам-фильтр у неё был настроен жёстко: «помоги выиграть в лотерею», «сделай так, чтобы бывший страдал», «пошли соседу сыпь» уходили в папку «Не по адресу» и там оставались навсегда. Богу она приносила выжимку: нашлись ключи, сдан экзамен, поправилась бабушка, спасибо, спасибо, спасибо. Он читал это, как читают открытки с курорта, и по лицу Его расползалось тепло.

«Вот видишь, голубушка. Люди не так уж плохи».

«Совершенно с Вами согласна, Шеф».

Но одна молитва в этот день проскочила. Она не была ни просьбой, ни благодарностью, и фильтр, настроенный на то и другое, пропустил её как нечто непонятное. Написал её, судя по орфографии, ребёнок. Подписи не было. Было три слова: «Ты вообще слышишь?»

Он прочёл её раз, потом ещё раз. Улыбка сошла с Его лица.

«Что это? Кто это пишет и кому?»

«Это ко мне, Шеф», сказала она.

Она нажала на строчку, принтер выдал листок, а с экрана молитва исчезла. Двумя пальцами, как снимают с рукава нитку, она вынула листок из лотка и опустила в третий ящик слева.

Не всякую молитву можно показать тому, кому она адресована.

Он ещё секунду смотрел на место, где только что было слово, потом махнул рукой и вернулся к благодарностям. Она задвинула ящик и постояла перед ним чуть дольше, чем требовалось.

Это был ящик секретера, стоявшего в её приёмной: старинного, с потайными отделениями. Секретер достался ей вместе с должностью. Слово «секретарь» когда-то означало не должность, а доверие: так называли того, кому доверяют тайны. Стол с запирающимися ящиками назвали по нему, а не наоборот. Она была секретарём в самом старом смысле этого слова и ни разу ничего не выдала.

К вечеру Он утомился. «Тяжело управлять Вселенной. Я поеду отдохнуть, голубушка. Тысячелетия на два. На дачу, в соседнюю галактику, там тихо, и Млечный Путь не светит в окна. Всем отвечай, что я занят», - сказал Он с усталостью, какая бывает у людей, ничего не сделавших за день. «Вы оставляете после себя идеально налаженный механизм, Шеф».

Он просиял: «Правда? Я тоже так думаю».

Он ушёл налегке, как человек, уверенный, что всё работает само. Всё и правда работало само, если не считать, что за всем стояла она.

Посреди кабинета стоял высокий золотой трон с подушкой на сиденье. Она осталась одна в огромной тишине и посмотрела на него. Секунду в воздухе висело ожидание, как перед чиханием. Потом она спокойно прошла мимо, на ходу бережно поправила подушку и села за свой небольшой, безупречно убранный, стол в приёмной.

Прошёл год. Потом сто. Потом она бросила считать: ведь счёт ведут для отчёта, а отчитываться было некому. Связи на даче, как водится, не было.

Когда с Земли присылали запрос «Где Он?», она отвечала, что Он занят, а если просили объяснить, прибавляла формулу, которую сочинила в то первое утро: Он не вмешивается, это Его дар вам, свобода воли. Формула работала безотказно. Трудность была в другом: повторять её приходилось одной, и всё чаще она ловила себя на том, что произносит её вслух в пустом кабинете, а кабинет молчит с таким видом, будто согласен.

Ящики между тем наполнялись. Всё, что люди не решались сказать друг другу, они адресовали Ему, а оседало это у неё: молитвы, исповеди, клятвы, данные шёпотом, записки, оставленные в щелях храмовых стен. Она сортировала, подшивала, запирала. К тысячному году ящики уже не закрывались без нажима коленом. И тогда она впервые подумала, что хранить для Того, Кто не придёт читать, значит просто складировать.

Инструкции на этот счёт не существовало. Она проверила: перелистала весь устав, от Бытия до Откровения, и не нашла ни одного пункта о том, как долго хранить. Никто не говорил ей «вечно». Она решила, что срок вышел.

Греческое слово «апокалипсис» означает не катастрофу, как принято думать, а откровение, буквально снятие покрова. Она это знала. Секретари вообще народ образованный, им по должности приходится читать то, что адресовано другим.

В среду, в четверть одиннадцатого, она встала из-за стола, подошла к секретеру и открыла ящики один за другим. Без указания. Просто не могла больше держать всё это в себе.

Конец света случился без медных труб. Никто не горел и не тонул. Трамваи ходили, магазины торговали, в булочных пахло хлебом. Всё осталось как было, кроме одного: за каждым столом сидели люди, которые вдруг узнали, о чём просил Бога сосед. Жена узнала, что муж шептал на коленях перед сном, а муж узнал то же самое про жену. Священник узнал, о чём молятся в третьем ряду во время проповеди: чтобы она поскорее кончилась. Сосед по даче узнал, что другой сосед два года просил небо о небольшом пожаре на его участке.

К вечеру в мире закончились вежливые слова: оказалось, вежливость держалась на неведении. Люди сидели друг напротив друга и молчали так, как не молчали никогда, потому что говорить было не о чем, всё и так было сказано. Мир кончался неловкой паузой за общим столом, самой долгой в его истории.

На третий день люди подняли головы. Не потому, что поверили: просто смотреть друг на друга стало невыносимо, а больше смотреть было некуда.

Теперь они знали друг о друге всё и не знали единственного, что действительно имело значение. Нижний ящик секретарша так и не открыла. Ключ от него она носила на шее, а в ящике лежал лист бумаги с датой Его отъезда и больше ни слова. Секрет был прост: наверху никого нет, и, может быть, уже давно.

Кресло стояло пустым дольше, чем кто-либо помнил, и выглядело занятым.

В четверг красная папка, всегда пухлая от дурных новостей, оказалась непривычно тонкой. В ней лежала одна-единственная молитва, первая с тех пор, как открылись ящики, без адреса, на обрывке: «Если там кто-нибудь есть».

Она прочла, вздохнула, задвинула листок в первый освободившийся ящик и, не поднимая головы, сказала в пустоту, в которую говорила тысячи лет: «Есть».

Трон стоял пустым и выглядел занятым. Проходя мимо, она поправила подушку.